Контуры современной критической теории Владимир Фурс

У нас вы можете скачать книгу Контуры современной критической теории Владимир Фурс в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

При таком подходе действительная значимость современной критической теории состоит для нас в том, что это не просто модная западная штучка, а позитивная возможность собственного мышления, для содержательной конкретизации которой и требуется определение принципиальных характеристик данной исследовательской программы.

Философия незавершенного модерна Юргена Хабермаса. The MIT Press, О модели сознания в контексте эволюции постметафизической философии см. Формула Алена Турэна См.: Результаты работы семинара предполагается публиковать в следующих номерах журнала, однако с релевантными текстами программой, материалами к заседаниям, тезисами докладов, авторскими статьями участников, посвященными различным аспектам темы, и т.

Уфмс россии по кабардино-балкарской республике 2. Методические рекомендации по участию профсоюзов в процессе разгосударствления и приватизации. Настоящие Методические рекомендации далее — Рекомендации разработаны в целях обеспечения защиты прав и законных интересов работников государственны Рганизационно-экономические механизмы, содействующие повышению доступности услуг дошкольного образования: Организационно-экономические механизмы, содействующие повышению доступности услуг дошкольного образования: Учебные часы по Государственному образовательному стандарту Министерства образования и науки Российской Федерации и Министерства здравоохранения и со Фурс Владимир Предисловие к рубрике Контуры современной критической теории Опубликовано в журнале.

Сохрани ссылку в одной из сетей: Международная Книга предлагает Вашему вниманию очередной каталог книжных новинок по художественной литературе, философии, религии, истории, политике и праву, экономике, научно-технические издания и прочим рубрикам. Зайнаб Биишевой ; доктор философских наук, профессор Казанского государственного университета В. Изменение предпосылочных структур философского мышления оказалось столь кардинальным, что поставило под вопрос дальнейшую судьбу самой философии; неслучайно этому эпистемологическому перелому и следующим из него контроверзам посвящена весьма обширная и разностильная литература.

Изменения в характере философствования Бэйнсом, Бомэном и Маккарти сводятся к трем фундаментальным смещениям. Во-первых, эпистемологический и моральный субъект, трактуемый как автономный, невовлеченный и прозрачный для самого себя, оказывается окончательно децентрирован. Во-вторых, в связи с кризисом идеи автономного рационального субъекта становится нерелевантным понимание знания как репрезентации, в соответствии с которым познающий субъект противостоит независимому от него миру объектов и более или менее точно воспроизводит последний в своем знании.

Предпосылкой пропозиционального знания оказывается неартикулированное схватывание мира, в который мы действенно включены.

Становится очевидным и легитимируется присутствие в философском дискурсе фигуративного измерения, непрямой коммуникации, силовых эффектов и т.

В признании новых реалий конвергируют философские течения, прежде достаточно четко различавшиеся и даже противостоящие. Основная линия противостояния в современной философии связана скорее с вопросом о судьбе философской рациональности: Далее, примерно в этот же период времени происходят глубокие сдвиги в организации социального мира. Среди современных социальных теоретиков нет особых расхождений относительно того, что примерно с рубежа х годов западные общества вступили в период коренной трансформации.

Однако как в идентификации сущности перелома, так и в определении контуров складывающегося нового социального мира единства особенно не наблюдается: Последний представлял собой социетальную конфигурацию, составные элементы которой накапливались еще с XIX века, но которая окончательно оформилась только после второй мировой войны. Человечество, освобожденное от подчинения Богу, оставалось в подчинении у Разума, Истории или Общества.

Здесь еще сохранялась нить, привязывающая субъективно созидаемую социальную жизнь к некоему предустановленному порядку мира. Неудивительно, что кардинальные изменения как в характере философского мышления, так и в организации социальных практик и способе их теоретического понимания, кратко рассмотренные выше, наложили глубокий отпечаток на установку критической теории, обусловив переход от ее классических форм к современным.

Совершенно очевидно при этом, что концепции Франкфуртской школы оказались в основе своей неадекватными новой кондиции философствования и социального познания: В связи с этим можно сказать, что современную критическую теорию отделяет от классической не менее значительный эпистемологический разрыв, чем Франкфуртскую школу от классического марксизма.

При этом одну немаловажную черту, существенно характеризующую современную критическую теорию, можно указать уже на основе сказанного — это выход далеко за пределы марксистской традиции критицизма.

Собственно говоря, уже классическая критическая теория, хотя и далекая от марксистской ортодоксии, но все же правомерно относимая к традиции западного марксизма, в значительной мере ассимилирует психоаналитическую парадигму социально-культурного критицизма. Точнее говоря, понятия нормы и патологии релятивизируются к тому или иному сообществу: Можно сказать, что предложение трактовать критическую теорию не как ту или иную конкретную доктрину, а как широкую исследовательскую программу выглядит особенно оправданным именно в отношении ее современных форм.

Действительно, панорама современной социально-критически ориентированной теории чрезвычайно широка: Дело в том, что интеллектуалы, как известно, редко бывают довольны обществом, в котором живут, и возникает опасность, что контуры современной критической теории вообще утратят всякую определенность, поскольку к ней, при достаточно гибком подходе, можно причислить любое мало-мальски теоретически оформленное проявление социального недовольства интеллектуалов.

В связи с этим следует четче определить нашу область релевантности: Как известно, разум определяется Кантом как способность образовывать идеи.

Идеи необходимы для мышления, но вместе с тем им ничего эмпирически не соответствует. Поэтому их законное применение в теоретической сфере является исключительно регулятивным; в этом смысле они являются необходимыми предпосылками познавательной деятельности. Если же мы понимаем их как конститутивные, то они сразу же порождают иллюзии спекулятивной метафизики.

Являются ли они иллюзиями логоцентрического мышления, которые необходимо неутомимо деконструировать, или же они являются неустранимыми предпосылками рационального мышления и действия, которые должны точно реконструироваться? Анализ, выполненный Маккарти, представляется очень ценным и поучительным; вместе с тем, мой подход к вопросу о контурах современной критической теории существенно отличается, по меньшей мере, в следующих пунктах.

Во-первых, те или иные критико-теоретические концепции, представленные в современной философии, являются, на мой взгляд, принципиально контингентными, как и само существование авторов, которые эти концепции изобрели. Поэтому едва ли правомерно трактовать их таким образом, как будто они находятся в какой-то логической и даже предопределенной связи у Маккарти выходит так, будто современная оппозиция деконструкции и реконструкции была предзаложена уже в двойственности кантовских идей разума.

В-третьих, у Маккарти все-таки отсутствует четкое и концептуально развернутое определение современной критической теории как широкой исследовательской программы: Соответственно, наша центральная задача заключается в экспликации концептуальных оснований современной критической теории, возникающей в результате обозначенного выше эпистемологического перелома и представленной неустранимым многообразием авторских подходов.

Для решения этой задачи я буду использовать метод экземплярного анализа — апелляции к концепциям достаточно репрезентативных и сильно несходных друг с другом философов, а именно, Хабермаса и Фуко. Прежде всего следует обосновать и объяснить выбор персоналий при том, что заранее принимается возможность и другого выбора.

С Хабермасом, как кажется, проблем в этой связи не возникает, хотя и здесь нужна одна существенная оговорка: Фуко практикует своеобразный вариант полидисциплинарного анализа, где интегрирующую роль играет философско-критическая составляющая.

Наконец, 5 критическая работа Фуко нацелена на реальную трансформация нашего понимания самих себя практически значимым образом. Проблематизируя то, что считалось естественной нормой, мы ослабляем его порабощающее воздействие на нас. Далее, можно констатировать, что оба философа соответствуют рамочным условиям именно современной критической теории.

Во-первых, каждый из них разрабатывает оригинальную философскую концепцию, определенным образом преодолевающую модель сознания: Во-вторых, оба осуществляют размежевание с наследием телеологической философии истории: Кроме того, выбор именно этих фигур представляется прагматически оправданным: Примеры Хабермаса и Фуко также иллюстрируют некоторые мои тезисы, выдвинутые выше: Таким образом, предложенный выбор экземплярификаций современной критической теории представляется достаточно обоснованным.

Наконец, следует четко определить формат нашего обращения к результатам аналитической работы названных авторов. Ниже речь будет идти не об этих наработках самих по себе в их богатом содержании, в их сходствах и различиях, а о концептуальных основаниях современной критической теории как широкой исследовательской программы, контуры которой проступает при анализе ее экземплярных воплощений.

Формулируя тот или иной тезис относительно современной критической теории вообще, я буду лишь кратко пояснять, с чем именно у Хабермаса и Фуко он коррелирует. Первое основоположение современной критической теории можно обозначить, используя удачное словечко Рорти [17] , как принцип случайности самой теории.

Он означает, что нет никакой провиденциальной необходимости в том, чтo мы мыслим, равно как и в том, что мы вообще мыслим. Самая абстрактная теория является частью специфической организации нашего фактического опыта. Подобная ориентация основывалась у Фуко на сознательном выборе в пользу такой методологической стратегии, которая связывает постановку общих вопросов с критической рефлексией современности.

При этом Фуко осознанно вписывает свой собственный исследовательский подход в интеллектуальную традицию, зародившуюся в конце XVIII века, когда возник вопрос: Именно вопрос, связывающий мыслящего с его исторической ситуацией, становился все более важным в философии: Более того, этот принцип им эксплицируется: Именно рационализация жизненного мира обеспечивает выделение его универсальных структур из локальных контекстов и высвобождение потенциала рациональности, заключенного в коммуникативном действовании.

Тогда у Хабермаса выходит, что философская концепция, составляющая фундамент его версии критической теории и сохраняющая традиционные для философии универсалистские притязания, обладает значимостью лишь в контексте модерного жизненного мира, специфические характеристики которого только и делают возможной саму коммуникативную рациональность, то есть и в этом случае налицо рефлексивная соотнесенность содержания теории с ситуацией ее создания.

Пример Хабермаса особенно ценен тем, что он позволяет сделать немаловажное уточнение: Дело лишь в том, что Фуко ориентируется на систематическую проработку общих вопросов в форме анализа гетерогенных исторических единичностей. Представляется достаточно самоочевидным, что без систематичности невозможна вообще никакая аналитическая деятельность, так что осознание случайности теории не избавляет от труда систематического мышления, которое, как показывают наши примеры, может варьироваться в очень широком диапазоне: В целях более точной содержательной характеристики принципа случайности следует также отметить, что в исследовании он работает одновременно как методический и этический.

В методическом плане он может быть понят как обозначение позиции контекстуализма. При этом следует, на мой взгляд, проводить различие между радикальным контекстуализмом типа рортианского и его умеренной версией. Умеренный контекстуализм, в отличие от его радикальной версии, утверждает лишь то, что любая теория для того, чтобы вообще быть понятой в своем действительном содержании, должна быть соотнесена как автором, так и реципиентом с контекстом ее возникновения, а также то, что ее значимость в любом другом контексте непосредственно не очевидна, хотя и не исключается — она должна специально устанавливаться для каждого отдельного случая.

Умеренный контекстуализм представляет собой лишь дополнительный контур рефлексивной осмотрительности в теоретической работе. Этический аспект осознания того, что в наших теориях нет никакого высшего смысла, означает прежде всего профанирующее снижение образа самого теоретика: Принцип случайности теории имплицирует глубокую трансформацию философской позиции, которая может быть обозначена как инкарнация трансцендентальной установки.

Это — второе основоположение современной критической теории. Трансформации настолько глубокой, что речь, быть может, следовало бы вести уже о квази-трансцендентальной установке: При этом под трансцендентальной установкой в широком смысле восходящем к Канту, но не идентичном с его версией, а учитывающем и богатую послекантовскую историю трансцендентальной философии имеется в виду постановка вопроса об условиях возможности интерсубъективных структур в нашем опыте.

Притязания на значимость, по Хабермасу, подобны двуликому Янусу: Иными словами, роль, которую в философии играло прежде трансцендентальное сознание, у Хабермаса выполняет жизненный мир. Тогда на место трансцендентального субъекта, обеспечивающего связность опыта, приходит многообразие конкретных форм жизни, охваченных бессубъектным единством жизненного мира.

Для полноты картины следует добавить еще и то, что модерный жизненный мир как квази-трансцендентальная инстанция, будучи продуктом социальной эволюции, сам оказывается у Хабермаса историчным. Здесь, правда, не обойтись без некоторых оговорок, поскольку Фуко, как известно, не тяготел к доктринальной завершенности при формулировке своих основных положений, а концептуальные обобщения делал главным образом для того, чтобы прочертить горизонт конкретной аналитической работы в данный период времени.

Трактовка соотношения между археологией и генеалогией не стала исключением. Как в трактовке дискурсивных образований, так и в изображении практик Фуко не устает подчеркивать их контингентность, прерывность и материальность [23]. Резюмируя, можно сказать, что глубокая трансформация трансцендентальной установки, осуществленная современной критической теорией, состоит в том, что предпосылочные структуры, организующие наш опыт и выявляемые философским анализом, понимаются как воплощенные в практиках, включающих нередуцируемый материальный компонент даже если речь идет лишь о материальности языка.

Инкарнация интеллигибельного поля философского мышления означает ближайшим образом профанацию трансцендентализма, благодаря которой трансцендентальный субъект, центрирующий и конституирующий мир, сам размещается в практически испытываемом — профанном — мире. Далее, инкарнация трансцендентальных структур означает их дисперсию: Ясно, что тезис о материальной воплощенности трансцендентальной позиции не имеет ничего общего с материализмом в смысле учебников по диамату: Реальность, с которой имеет дело современная критическая теория, образована сцеплением, пересечением, наложением и т.

Третье основоположение современной критической теории я бы рискнул сформулировать в виде следующего тезиса: Считалось и не без оснований , во-первых, что трактовать личность как производную от социальных отношений, от классовой или национальной принадлежности — это вульгарный социологизм; во-вторых, что общество является лишь частью всей действительности. Заявленный выше тезис говорит о поглощении социальной реальностью других — прочных прежде — единств: Но начнем по порядку.

Вследствие декомпозиции идеи общества сменяется базовая метафора, направляющая концептуализацию социальной жизни: Если прежде для критической теории было парадигматичным отношение социальной системы как организма к окружающей природной среде отсюда фундаментальное значение материального производства, инструментального разума и т. Существенно важно, что при этом в трактовке самих практик происходит кардинальное изменение, которое можно назвать преодолением телеологической модели действия, своими корнями восходящей, по видимому, еще к Аристотелю.

В соответствии с этой моделью человеческая практика понималась по образцу планомерного воздействия самосознательного индивида, использующего адекватные средства, на предмет с целью достижения нужного результата.

Прежняя критическая теория, работая в рамках телеологической модели, лишь акцентировала социальную артикулированность действия, тогда как современные формы социально-философского критицизма принципиально выходят за эти рамки. Хабермас, в частности, делает это совершенно осознанно и методично: В изображении Фуко социальная жизнь предстает в виде ткани, сплетенной отношениями власти, которые трактуются как стратегические игры между индивидами, обладающими свободой. В книге представлены ключевые эссе западных теоретиков литературы —х годов, дающие представление о становлении и основных подходах современной литературной теории.

В конспекте лекций рассмотрены основы современной цивилизационной теории, выступающей сегодня в качестве общепризнанной методологии общественных наук. Учебное пособие посвящено институциональной теории, ее месту в экономической науке, системным функциям экономики в обществе, положению предприятия, современной корпорации в экономике, роли бизнес-групп в институциональной структуре современной экономики, системным исследованиям экономики, эволюционной макроэкономической теории.

Сборник научных работ, посвященный летию профессора философии, ректора Европейского гуманитарного университета Вильнюс Анатолия Арсеньевича Михайлова. Е А Замедлина Реклама Учебное пособие. Мезенцев К Мультиагентное моделирование в среде NetLogo. Н А Исаева Русский язык 9 класс Дидактический материал упражнения.

Редакция газеты Новая газета Новая Газета